Что мужчина ищет на дне женщины?

Ему около сорока, у него семья и двое детей. Как я узнаю в этот вечер — трое, еще есть дочка от первого брака. Мы общаемся уже что-то около полугода, познакомившись на почве обоюдного увлечения веревками — он бондажист и несколько раз связывал меня — это довольно интересное занятие, если вы способны довериться другому и любите эксперименты. Я общалась с его женой и пару раз сидела с детьми. Общение наше время от времени сводилось мною к минимуму из-за неизбежно появлявшейся эротики, но в общем было достаточно частым и касалось как специфических интересов, так и тем «обо всем и ни о чем».

Мы говорили о веревках, обвязках, людях, которые ими занимаются, причинах, особенностях и следствиях связывания, об извращениях и извращенцах, об общих и различных знакомых, а также о событиях, кино, литературе. Его нельзя было назвать привлекательным — круглый череп с короткими волосами, расщелина рта, прорезавшая лицо от щеки до щеки, крупный нос, ноздри которого могли вздыматься и трепыхать, когда он удивлялся, возмущался или был чем-то возбужден, но на него я могла смотреть долго. Меня как обычно привлекала живость мимики (подумать только, человек в сорок лет может удивляться, это ли не дар), которая иногда, казалось, выходила из-под контроля, а вместе с тем позволяла почти постоянно следовать за его мыслью, даже когда он не говорил (приятное путешествие), в отличие от людей, носящих маску лица, накачанным ботоксом, оберегающих уединение своего сознания или же неспособных к эмоциональному реагированию, Поэтому я считала его достаточно открытым, хотя он с первой встречи говорил о том, что так разговорчив он со мной и допытывался, не научена ли склонять людей к многословию..

Он говорил, что я много вру и что многое забываю, что говорю. Я и правда не всегда была откровенна, где-то оберегая свои маленькие секреты, где-то шлифуя реальность, доводя ее до идеальной, может быть, легкомысленно полагая, что общие и главные контуры обрисовываются и так, а детали — вещь непостоянная и неважная... Сейчас мне кажется, что рассказывая ему о тех или иных вещах из моей жизни, я сначала задумывалась и смотрела на них его глазами, а потом выдавала, от этого и могли возникать те или иные несоответствия, которые были видны ему, но не видны мне, так как невозможно с абсолютной точностью встать на чужую точку зрения.

«Ты стесняешься? чего ты стесняешься? как это здорово — ты стесняешься..» а один раз заставил меня смотреть ему в глаза, пока он гладил и волновал мой цветочек, и когда я уже была на краю воскликнул «ты бесстыжая!» и потом долго выкапывал меня из одеяла, куда я спряталась и откуда отбрыкивалась, возмущенная и оскорбленная его коварством. Улыбка и руки были в нем молоды, чуть шершавые пальцы и, правда, глупо довольное лицо..Он шептал: «ты не надумываешь? не будешь надумывать? привязываться не будешь? а я к тебе привязался.. давно привязался..», у него был негромкий голос и я не знаю, как его надо было вывести из себя, чтобы услышать, как он его повышает. Однажды я попросила его почитать, и была заворожена — редко мне нравится художественный текст в чужом исполнении, а тут негромкое неторопливое чтение где-то с соблюдением пауз, где-то проскальзовало что-то старческое, иногда голос затихал к концу фразы, казалось, от слабости — это чтение очаровало меня, а текст, обретя еще одно измерение, теперь по-новому ложился в кладовые моего сознания..

Он был добр ко мне, его доброта проистекала из желания, трогательной нежности, порядочности и ощущения собственной силы. Нам выпало проходить как раз тот этап эмоциональной связки, когда любое действие и любая черта в другом воспринимается как прекрасная, это отношение всегда чувствуется и приводит к стремлению его оправдать — и я не знаю лучшей возможности стать красивее и великодушнее. Мы были грелками друг для друга — мы держали друг друга в своей жизни, как держат кошек — живой загадачный красивый комочек жара — не член семьи, не человек, но иное существо, возможно...

Река

Хулио Кортасар

Рассказ из книги "Конец игры"
Перевод Вс. Банго

Ну что же, положим, ты уходила, пообещав напоследок броситься в Сену или что-то в этом же роде, обычные глупости, которые только и могут произноситься глубокой ночью, на скомканной простыне, ватным языком, а я их едва слышу, несмотря на твои попытки легкими прикосновениями привлечь мое внимание, так как давно уже глух к подобным твоим словам, скользящим по ту сторону моих закрытых глаз, по ту сторону сна, увлекающего меня куда-то вниз. А впрочем, это и к лучшему, что мне за дело, ушла ли ты, утонула ли, или все еще идешь по набережной, глядя в воду, а кроме того, все не так, ведь ты еще здесь и прерывисто дышишь во сне, и ты не уходила, уйдя среди ночи, когда сон меня еще не сморил, ибо мне помнится, что ты собиралась броситься в Сену или что тебе было страшно, однако ты передумала, и вот уже ты совсем рядом, и ты слегка колеблешься во сне, как если бы тебе снилось, что ты все же ушла и наконец оказалась на набережной и бросилась в воду. И так из раза в раз, чтобы потом заснуть с опухшими от глупых слез глазами и спать до одиннадцати, часа, когда разносят утренние газеты с сообщениями о тех, кто действительно утопился.
До чего ты смешна. Твоя патетическая решительность, такие театральные жесты, как потребность, уходя, хлопнуть дверью, заставляют задаться вопросом, неужели ты и впрямь веришь в свои угрозы, в свой дешевый шантаж, набившие оскомину полные драматизма сцены, замешанные на слезах, реестр эпитетов и упреков. Ты достойна другого мужчины, который не оставит твои слова без ответа, с которым вы мало-помалу вырастете в идеальную пару, в потихоньку смердящих мужчину и женщину, разлагающихся, глядя друг другу в глаза, чтобы удостовериться в ничтожной отсрочке, и снова жить, и снова ринуться в утверждение истинности невозделанного клочка земли и дна кастрюли. Итак, предпочитаю молчать, закуриваю сигарету и слушаю тебя, слушаю твои жалобы (согласен, однако чем же я могу помочь) или же, что куда предпочтительнее, засыпаю, убаюкиваемый твоими привычными проклятиями, прикрыв глаза и совместив на мгновение первые приливы сна с забавными взмахами твоих рук в ночной рубашке при свете люстры, которую нам подарили в день нашей свадьбы, и наконец, по-видимому, засыпаю, взяв с собой (признаюсь тебе в этом почти с любовью) все мало-мальски пригодное из твоих жестов и упреков, клокочущий звук, искажающий губы, посиневшие от негодования. Мои сны от этого станут богаче, в них, поверь мне, топиться никто не станет.
Будь это так, что тебя держит в этой постели, которую ты готова сменить на другую, широкую и струящуюся. Ты спишь и во сне слегка шевелишь ногой, придавая простыне все новые и новые очертания, похоже, ты чем-то раздражена или, скорее, огорчена, и твои губы, напитанные презрением, усталостью и горечью, едва ли не препятствуют дыханию, порывистому, как ветерок, и не будь я ожесточен из-за вечных твоих пустых угроз, я, как прежде, считал бы тебя прекрасной, как если бы во сне ты снова стала бы почти желанной, возвращая нас к утраченной близости и прежним чувствам, столь далеким от этого тревожного утра, зашелестевшего шинами и заголосившего холопствующими петушиными криками. Стоит ли снова и снова задаваться вопросом, действительно ли ты ушла и ты ли это хлопнула дверью в тот самый миг, когда я погружался в беспамятство, поэтому-то, наверное, я и хочу касаться тебя, пусть даже и не сомневаясь в том, что ты здесь, что ты так никуда и не вышла, это всего лишь ветер захлопнул дверь, мне померещилось, что ты ушла, а ты тем временем, не догадываясь, что я сплю, запугивала меня угрозами. И все же я к тебе прикасаюсь лишь потому, что так приятно в зеленоватом предрассветном полумраке дотронуться до вздрогнувшего и отпрянувшего плеча. Мои пальцы повторяют безупречную линию шеи, меня ласкает твое ночное, приторно-сладкое дыхание, и вот уже неосознанно привлекаю к себе твое едва прикрытое простыней тело, и, хотя, глухо протестуя, ты изгибаешься, пытаясь высвободиться, мы оба прекрасно знаем эту игру, чтобы в нее не верить, так уж заведено, чтобы ты отворачивалась, что-то отрывисто бормотала, отбиваясь всем своим дремотным и покоренным телом, все равно в эти мгновения мы нерасторжимы, раз черная и белая нити свирепо сплетаются, как пауки в кувшине. Простыня вспыхивает белыми складками, прорезывает воздух и растворяется во мраке, и тогда рассвет обволакивает нас, уже нагих, единым вязким колеблемым светом, хотя ты все еще сопротивляешься, вскидываешь руки, сжимаешься, и вдруг - бешеные всплески бедер, и снова защелкнуты адовы клещи, готовые отторгнуть меня от меня самого. Мне приятно владеть тобой (как и прежде, неспешно, с ритуальной изысканностью), бережно гнуть твои камышовые руки, приноравливаясь к блаженству трепещущего тела, распахнутых глаз, пока наконец ты не затихаешь в плавных муаровых ритмах, пузырьками со дна ко мне поднимаясь, я с нежностью запускаю пальцы в твои рассыпавшиеся по подушке волосы, с удивлением вижу, как в зеленом полумраке к тебе струится моя рука, и я уже знаю, что тебя только что извлекли из воды, конечно же, слишком поздно, и ты лежишь теперь на каменной набережной, в обрамленье туфель и криков, лежишь лицом кверху, нагая, и влажны твои волосы, и распахнуты твои глаза.

Она сидит на диване,
Ждет вечера.
Вечером
Ей особо приятно
Пьянеется.
Заглядывает на сайт знакомств,
«О, какой милашка!» -
Он даже мог бы ей понравиться.
Ей представляется
Вереница из тех,
Кто мог бы ей понравиться
Но, видимо, не так сильно
Чтобы в голове промелькнуло
«Пока смерть не разлучит нас..»
«Как можно загадывать наперед?»
Досадует она, глядя в окно
Там вечер опускается
Она пишет очередное «да, но..»
Мается..

На странице портала, куда я заглядываю, чтобы проверить почту, глаз наткнулся на заглавие новости: «В .. публично повесили трех террористов». Публично повесили. Мне захотелось перенестись в тот город, на площадь, где это произошло, чтобы оказаться среди тех людей, кто пришел посмотреть, и как со тщательным вниманием проследить самой за этим переходом от живого к неживому, так и подглядеть за ними..
Курсор двинулся с места, несколько помедлил, выбирая между несколькими ссылками и наконец уверенно направился к привлекшей фотографии.
На странице с развернутым текстом новости была фотография. Именно она приковала мое внимание. Фотография была удачной. Видимо, композиционно правильной. На фоне голубого неба на каких-то рукавах типа рукавов подъемного крана, висело три тела (уже можно было так говорить о них). Кажется, при повешении смерть наступает не столько от удушья, сколько от того, что под нагрузкой тела ломается позвоночник в области шеи. У повешенных головы висели набок, словно они задумались над чем-то или, как говорили у нас, закручинились. Руки у них были связаны за спиной. Наверное, это было сделано, чтобы во время казни они, не дай бог, не совершали нелепых движений, а может, чтобы их было легче привести. Во всяком случае это вызывало какое-то неприятное чувство. Так они выглядели беззащитно, а беззащитность вызывает сочувствие и желание встать на ее сторону.
Два тела висели рядом, одно чуть в стороне. Почему-то подумалось (проекция, конечно), что те двое, которые были ближе друг к другу какой-то миг могли ощущать даже запах чужого тела и это могло им не нравиться — такой интимный момент — смерть — и так неприятно, когда кто-то нарушает твои границы.
Может, они вспоминали прошлое. О том пути, которым они пришли к этому концу. В любом случае, все, что у них было — было за плечами. Будущее сократилось до нескольких минут, потом секунд и о нем думать было нечего.
Таким образом общество воспитывало самое себя — показывало, что будет с теми, кто будет нарушать его законы. Террористы не вызывали зависти и это действо должно было выработать определенную цепочку рефлексов в голове у остальных.
Я подумала о фотографе. Который пришел на площадь, чтобы сфотографировать этих людей или эти тела. Может даже у него были фотографии этих людей «до» и «после», и дома, просматривая их, он мог продолжать пытаться разгадать эту загадку и ощутить или понять этот переход.
Для того, чтобы сфотографировать их, он должен был воспринимать их как объекты (что для него обычно — воспринимать действительность как объект, который может быть запечатлен в кадре). Выбрать нужный ракурс и щелкнуть затвором....
(продолжение следует)

я люблю стихи
ясные и резкие,
как ветер
на Васильевском острове..
обезоруживающую
сложность
мироздания
одинокий
балкон
на стене

и еще
девочку
златокудрую
на берегу
складывающую
теплую и округлую
гальку

Вчера консультировала одну женщину по просьбе знакомого. Впечатления противоречивые. Консультация получилась часов на пять (несколько запросов и понимание, что это единичная консультация, вторая вряд ли будет).
Удивительно, что получается и работает.

..почему сразу вспоминается оруэлловские Министерство мира, ведавшее делами войны? У него, кстати, тоже Министерство правды было...

Она приходит (все эти обрывки мыслей, не перечитываемых и не упорядоченных по причине их легковесности, случайности, быстроте, ставящие целью не наполнить белое пространство изяществом слога или глубиною смысла, а слить) непониманием факта существования детей. То есть — как это странно, что они есть.. Не могли же их родители (а внутренний голос подсказывает — могли, могли) поступить столь эгоистично, породив новое существо только потому, что им приятно смотреть на маленьких детей (они такие умилительные, такие ангелы, ах, ах) или оттого, что им хотелось кого-то иметь в мозг — простите, вырезать на чьей-то чистой доске желаемый узор или воспроизвести записанный на себе и чуть подкорректированный собственным опытом свой. Памятуя о своих детских страхах и взрослых слезах и горе, о натертых ногах, об ангине, о неловкости, о бессмысленности (и тут мы понимаем, что только мазохизм — спасение, только мазохисты могут в полной мере получать удовольствие от жизни, мазохизм позволяет нам отстраниться и выйти из себя, чтобы оказаться — в точке сборке) — да в конце концов — просто о смерти памятуя — как могли они думать (обманывать себя? заблуждаться?), что даруют еще одной единице возможность «радоваться жизни и себе»? В конце концов останавливаешься на том, что только страх перед убийством, неумение контролировать этот процесс окончательно и следование традициям (а как их поддерживает Кое-кто — женское спасение вообще только в «чадорождении» — как же низко надо ценить особей, чтобы их предназначение видеть только в воспроизводстве себе подобных) — что является чистой воды конформизмом, ну да и хрен с ним, просто не хочется чувствовать себя биороботами..

мое
тело
шепнуло
мне
осторожно -
"пускай
он
снова
придет,
я
буду
ждать
его
снова.."
и
это
не сложно
мне
просто
позвать
и
ты
придешь
ведь
тебе
здесь
интересно
и
когда
я
обвиваю
тебя
мы
не
холодны
как статуи родена
и тебе
хочется
проникнуть
в меня
но
ты же будешь удивляться
как я подарила тебе пустоту
оставила в одиночестве
вот она я
и нет меня
с кошкой больше
чем с тобой
(выебать разве и кошку?)
и если бы был тверд
то сломался б
и мне досталось б
пить истекающий холод
твоего раскола
но ты
мягок
мягок
и выыживешшь
и уйдешь..
такая она -
война любви